Что могли сделать они — усыпить больного, облегчить страдания… а верного лекарства от морны не было. Только время.

В храмах молились Милосердной.

Блаженные на папертях кричали о ведьмовстве Хозяйки.

О разбое в Храме.

В подвалах Ратуши пытали храмовников.

На улицах горели костры.

Вилась пыль.

Время жатвы, время предосенних торгов.

Плакали женщины, и набат заглушал их плач.

Конники мчались в дорожной пыли, блестели подковы.

Хатан был подобен перебродившему вину, готовому выбить днище у бочки. Недоставало малого.

Гэльда с войском не впустили в Хатан, и он стоял под стенами. Как в осаду.

А как же рвались за стены жители!

Пехотинцы Гэльда поймали уже семерых. Пропусти — и на Двуречье ляжет серое крыло.

Гэльд получил три коротких письма от Хели. Потом послания иссякли.

— Пи-ить…

Матэ угадал по губам. Поднес долбленку. Вода полилась с краешка губ на подбородок. Шея слабо дернулась.

— Хе-ель… Боль-но…

Мальчик умирал, и Матэ ничего не мог для него сделать. Веки восковой бледности, серый узор на щеках. В коротком стоне выдал он свою тайну, и Матэ хотелось заплакать. От морны не было лекарства. По крайней мере, он не знал.

Паренек-мечник опять прошептал что-то, и Матэ склонился ниже, вслушиваясь в невнятный звук.

— Милый мальчик, как ты весел,

Как светла твоя улыбка…

Имрир подавился стоном. Матэ придержал его голову.

— Ты не знаешь, ты не знаешь,

что такое эта скрипка,

что такое древний ужас

зачинателя игры…

Воин дослушал до конца, и мороз пробежал по коже. Он думал, что последнее усилие исчерпает мальчика, и тот отойдет, но тот вдруг задышал ровно и спокойно. Заснул.