Вы на мою шинель не смотрите! Это я в образе! Имею честь представиться — лучший художник двадцатого века — Роман Закряжный! Лучший портретист России! Вы не видели моих работ? — Выдающийся художник современности уставился на новых знакомцев в ожидании восторгов, но, не обнаружив на их лицах ничего, кроме некоторого любопытства, стремительно выдохнул: — О, жаль! Они выставлены в галереях Москвы и Рима, но в основном украшают частные коллекции! И члены императорской фамилии не гнушаются почтить меня своими заказами.

— Доктор Коровкин, Клим Кириллович, держу частную практику, — уже более миролюбиво ответил спутник профессорских дочерей, которому доводилось слышать имя эксцентричного художника от своих весьма уважаемых пациентов. — Вместе со мной Брунгильда Николаевна Муромцева, пианистка, и ее сестра Мария Николаевна, бестужевская курсистка.

— О, весьма польщен, — склонился Закряжный, — позвольте вашу ручку.

Он приложился своими смешными усами к перчаткам Брунгильды и Муры.

— Разрешите и мне представиться. — Перед доктором и барышнями возник, как будто из-под земли, вытянув руки по швам, малорослый толстячок. — Багулин, Модест Макарович, агент российского страхового товарищества «Саламандра». Поклонник всего возвышенного.

Мура приветливо улыбнулась толстяку, смешно шаркнувшему коротенькой ножкой в галоше, и перевела взгляд на Закряжного.

— Чего же вы желаете, господа, от мистера Стрейсноу?

Услышав свое имя, англичанин, вопросительно поглядел на Брунгильду. Она, порозовев, ободряюще кивнула своему английскому другу.

— Пустяки, ничего особенного, — оскалился Закряжный, и Мура вздрогнула от его жесткого черного взгляда, подчеркивающего ненатуральность широкой улыбки. — Мы пытались объяснить господину Стрейсноу, что хотим пригласить его в гости ко мне в мастерскую, но не смогли.

— Зачем же он нужен вам в мастерской? — удивился доктор Коровкин.