Она и о смерти родителей рассказала Лили так, что любой школьный психолог застрелился бы от ужаса. Просто посадила девочку позади себя на байк, вывезла далеко за город, в лес, и там просто и четко произнесла:

— Вот что, гусенок! Ты уже взрослая — целых девять с половиной лет — и я думаю, тебе можно доверять. Понимаешь, получается так, что мы с тобой остались одни на всем белом свете. Твои родители… они не вернутся.

— Почему? Они меня тебе насовсем отдали?

— Ну да. Насовсем. Понимаешь, Лили Роуз, их больше нет. Они погибли.

— И… их больше никогда-никогда не будет?

— Ну, видишь ли, я бы так не сказала. В каком-то смысле они стали даже ближе к нам, чем раньше. Теперь они всегда будут рядом, станут наблюдать за нами, радоваться твоим успехам и огорчаться неудачам.

— А поговорить я с ними смогу?

— Сможешь. Главное — хотеть очень-очень сильно, чтобы они тебя услышали и подали знак, что слышат.

— А какой знак, Джу?

— Не знаю, малыш. Это же знак для тебя, не для меня. Может, они тебе приснятся. Может, погладят лучом солнца из-за тучи. Упадут яблоком на ладонь. Веткой орешника хлестнут Билли Боба, когда он опять дернет тебя за косичку.

— И еще Гэри Старка.

— Чего? А, ну да. И его тоже, само собой. Вот что, ты погуляй, подумай и, если надо, поплачь. Не стесняйся — слезы даны человеку не зря. К тому же здесь никого нет, кроме нас. Валяй, реви.

— Джу… а если мне захочется поплакать в школе?

Тетка неожиданно присела перед Лили на корточки, взяла за плечи — и пронзительные черные глаза полыхнули мрачным огнем.