– Разумеется.

Элери собрала свои личные вещи, привела в порядок стол, передав утреннюю почту одной из секретарш, и вошла к Джеймсу Кинкейду, который стоял у окна, задумчиво глядя на разбушевавшуюся метель.

– Вы проработали здесь четыре года, Элери, – сказал он, поворачиваясь к ней. – Должно быть, чертовски неприятно вот так уходить.

– Не стану отрицать, – согласилась она.

– Когда мой предшественник передал мне эстафету, он сказал, что может посоветовать мне только одно: «Полагайся во всем на Элери. Она – на вес золота». – Джеймс криво улыбнулся. – Черт возьми, как хорошо, что его здесь нет.

– Мы ладили с мистером Ридером.

– Это означает, что вам было тяжело работать со мной?

– Нет. – Она отвела взгляд. – Думаю, у нас тоже были неплохие отношения, мистер Кинкейд. До сегодняшнего дня.

– Были и есть. Я категорически отказываюсь считать, что они закончились. Узнайте, в чем там дело, – приказал он, – и возвращайтесь на работу в понедельник.

Элери чуть было не сдалась, сразу и бесповоротно. Ей нравилась работа. Кроме того, она испытывала теплые чувства к Джеймсу Кинкейду. Но его подозрения ранили ее как удар ножом. И все же у Элери были причины благодарить судьбу. Она решилась уволиться, и это было единственным способом излечиться от растущей привязанности к человеку, который видел в ней всего лишь эффективный элемент конторского оборудования.

– Я не собираюсь это делать, мистер Кинкейд, – вымолвила, наконец, Элери. – Именно необходимость официального объяснения не позволяет мне остаться.

Он раздраженно затряс головой.

– Но объяснение требуется только для меня. Я никому, кроме Брюса Гордона, ничего не говорил, а ему признался лишь потому, что он чуть не кинулся на меня с кулаками из-за того, что я, видите ли, позволил себе вас расстроить. – Он бросил на нее унылый взгляд. – Если бы вы не упомянули о друге, работающем в «Реншо», у меня вообще не возникло бы подозрений.