феминизируя их, вне зависимости от размеров), а особенности конституции каждого тела диктуют также и свои позиции: я прекрасно помню — и воспоминания эти приятны — одного нервного и сухого молодца с длинным и тонким членом, который был впечатан мне в задницу и наяривал резкими и длинными толчками ее одну, почти на весу, избегая соприкосновений (если не считать рук, крепко сжимавших бедра); воспоминания о контактах с толстыми мужчинами — которые, несмотря ни на что, всегда меня привлекали — напротив, нередко бывают омрачены некоторыми эпизодами — в особенности когда они наваливались на меня всей тяжестью (справедливости ради стоит отметить, что я никогда не делала попыток высвободиться) и к тому же начинали, словно желая подогнать свое поведение под внешний облик, целоваться мокрыми поцелуями, размазывая мне слюни по лицу. Иными словами, я вошла во взрослую сексуальную жизнь точно так же, как маленькой девочкой опрометью кидалась, закрыв глаза, в туннель, увлекаемая ярмарочным поездом ужасов, — что за счастье быть неожиданно схваченной в темноте.

Или лучше медленно поглощенной, словно лягушка, змеей.

Несколько дней спустя после моего возвращения в Париж я получила письмо от Андре, в котором он тактично извещал меня о том, что мы все подцепили гонорею. Письмо распечатала мать. Я была немедленно отправлена к доктору, после чего двери родного дома наглухо закрылись за мной. Однако из-за непереносимой мысли о том, что родители отныне могут представлять себе сцены моих занятий любовью, во мне развилась нестерпимая стыдливость, что в конечном итоге привело к полной невозможности находиться с ними под одной крышей. Я сбегала — меня находили. Все это кончилось тем, что я сбежала окончательно и стала жить с Клодом. Гонорея стала моим крещением, и еще долгие годы ее дамоклов меч угрожающе нависал над моими чреслами, непрестанно напоминая об испытанной жгучей боли, которую я никогда не воспринимала иначе, как некое тавро, отличительный знак увлекаемых общим роком — членов братства тех, кто трахается без меры.