Некоторые правила для меня соблюдать было проще, другие — труднее, но моим самым горячим желанием всегда было отменить все ритуалы и упразднить тягостные минуты нетерпеливого ожидания. Меня очень забавлял Арно, который, невзирая на то, что остальные находились только на стадии светской беседы, всегда раздевался на несколько минут раньше всех и, обнаженный и невозмутимый, принимался тщательнейшим образом складывать в углу свою одежду. Привычки и правила другой группы были вовсе не так смешны и всегда казались мне чрезвычайно глупыми: перед тем как заняться групповым сексом, они всей компанией неизбежно направлялись всегда в один и тот же ресторан, а источником их неувядающего веселья и вдохновения во время приема пищи служила от раза к разу неизменная шутка: пока официант обходил стол, одна из женщин должна была успеть снять трусики. Я терпела. Однако рассказывать сальные истории в таких компаниях мне всегда казалось непристойной похабщиной. Возможно, причину такого отношения стоит искать в том, что я инстинктивно выявляла разницу между эпиграфом к настоящей пьесе, целью которого является приготовить зрителя к серьезному зрелищу, и пустым плесканием слов, бесконечно отодвигающим момент поднятия занавеса. В первом случае играется пьеса. Во втором — не играется: занавес опущен, пьеса «неуместна».

Несмотря на то что некоторые рефлекторные реакции доброй католички живы во мне до сих пор (предчувствуя беду, я непременно осеняю себя крестным знамением, а когда случается сделать что-то неправильно, во мне немедленно рождается чувство, что за мной кто-то пристально наблюдает), в Бога я больше не верю. Вполне возможно, что вера оставила меня в тот момент, когда первый член проник в мое влагалище, в результате чего последние чаяния и надежды достигнуть собственного идеала, шагая по единолично избранному пути, развеялись как дым, я потеряла цель, остановилась и превратилась в пассивную женщину, послушную исполнительницу чужой воли, пустой сосуд.