На счастье Нила, в этот самый момент створки лифта с мелодичным звоном разъехались, и бедняжка Сесиль так и не услышала его облегченного вздоха.

— Сюда, сюда!

Она выбежала в просторный белый коридор, украшенный вазами и акварелями с видами Парижа. Нил замер в дверях лифта, ошеломленный открывшимся ему ухоженным великолепием, столь резко контрастировавшим с убожеством, оставленным внизу.

— Быстрей, быстрей, потом насмотришься, — поторапливала Сесиль. — Эй, стой, вытирай ноги, и сразу помой ботинки, там в коричневом ящике губка, потом поставь сушить на решетку и не накапай на пол. — Сесиль давала распоряжения уже откуда-то из глубины дома. — Мой доклад по итогам работы в Ленинграде вызвал настоящий фурор, я уже подготовила две публикации в научных журналах, американцы проявили большой интерес, работы невпроворот, надо столько успеть... Скажи, ты сильно скучал без меня?

— Очень... — соврал Нил, с остервенением оттирая со светлой подошвы своего правого «плейбоя» загадочным образом налипшее собачье дерьмо. — Безумно. Трагически... Любимая.

А притворяться, оказывается, очень просто и легко, а главное — никаких при этом угрызений.

Покончив с подошвой, Нил рухнул в очень кстати подвернувшееся кресло. Не тут-то было — из-за стеклянной двери тотчас показалась Сесиль.

— У нас совсем нет времени, ну, что ты расселся, давай в душ скорее, нам скоро выходить...

Предательские струи воды безжалостно уничтожали прикосновения Лиз, ее запах, ее поцелуи, воспоминания и чувства он прятал в самый далекий уголок памяти. На руке Нил заметил небольшой след — Лиз прикусила его, оставив маленькую метку о себе. Нахлынуло возбуждение, которое никак не проходило. Дверь в ванную резко распахнулась, и Нил еле успел отвернуться. Сесиль открыла дверцы зеркального шкафчика в поисках чего-то.