
– Ник, я уже немолода. Я честно заботилась о твоей дочери с того дня, как умерла ее мать. К сожалению, не могу обещать, что так будет всегда.
– Ах ты, старушенция этакая! – рассмеялся Ник. – Держу пари, что ты здоровее многих вполовину моложе тебя. Лучшей матери, которую подарил ей Бог, Иокаста и пожелать не может!
Но Марджори не так-то просто было остановить, если она что-то задумала.
– Ник, ты должен еще раз жениться! Не только ради Иокасты, но и для самого себя. Это же против природы, что мужчина твоих лет живет без жены!
– Некого брать в жены, мать. Да и все равно я бы еще подумал.
Ник многозначительно посмотрел на маленькое оконце, из которого днем, если стояла хорошая погода, можно было видеть трубы над господским домом и верхушки деревьев Гордичского леса.
Через три дня после смерти Лавинии Стрэнджейс в доме все было убрано и вымыто. Томазина похоронила мать как полагается, исполнив свой последний долг перед ней, и стала думать, как ей жить дальше.
В Лондоне они жили на деньги, которые раз в год откуда-то получала Лавиния и которых не должно быть после ее смерти. Следовательно, Томазине было не по карману содержать их теперешнюю квартиру да еще и покупать еду, а уж о том, чтобы есть в таверне, вообще речи не могло идти. Заплатив по счетам, Томазина осталась почти ни с чем и пожалела, что истратила восемь шиллингов на струны для лютни.
Тогда она решила уехать из Лондона, но сначала продать все, что можно. Первой покинула их квартиру кровать вместе с шерстяными одеялами, простынями и подушками. Потом жена галантерейщика купила буфет. Шкаф и дубовый стол тоже не задержались: они понадобились торговцу-молодожену. В последнюю очередь Томазина продала инвалидное кресло Лавинии и кедровый сундук.
Кроме лютни Томазины и книги, в которую Лавиния записывала рецепты своих снадобий, остались только вещи, горой лежавшие теперь посреди комнаты.
Младшая дочка аптекаря Джоанна, симпатичная, но довольно недалекая двенадцатилетняя девчушка, прибежала наверх и с нескрываемым любопытством наблюдала за сборами Томазины.
