– Неужели придется все платья красить в черное? – спросила она Томазину.

– Таков обычай. – Перспектива три года носить траур ее не радовала, тем более что она любила яркие платья и они ей шли. – Она была моей матерью, и я должна все сделать как положено.

Джоанна покопалась в вещах и вытащила лазурно-синее платье, затейливо расшитое серебряной ниткой. Она даже вздохнула от восхищения.

– Под цвет твоих глаз.

– И маминых тоже. – Томазина аккуратно сложила платье, которое Лавиния сшила себе сразу после приезда в Лондон. – Этот цвет называется ляпис-лазурь. Мама говорила, что обыкновенный синий подходит только для служанок, а от такого ни одна барыня не откажется.

Джоанна с задумчивым видом потрогала материю пальцем. Несмотря на юные лета, она знала цену вещам.

– У вас было много денег, когда вы приехали в Лондон?

– Хватало, чтобы ни о чем не заботиться.

…Поначалу все шло лучше некуда. Томазина вспомнила, как они жили, как много у них бывало гостей, кроме лекарей и хирургов, и Лавиния считала, что они должны одеваться по последней моде, хотя уже не могла ходить. Однако она верила, что поправится, и пусть ни один лекарь не мог совершить чуда, они частенько заходили поболтать с веселой Лавинией.

Иногда они приносили подарки, а избранные запирались с Лавинией в кабинете – как считала Томазина, обсудить старые рецепты или придумать новые. В эти дни Томазину отправляли гулять с Дженнет, которую они привезли с собой в Лондон, но Дженнет была уже старая и не пережила королеву Марию.

Пришлось Томазине самой заняться домом. А тут еще Лавиния начала сдавать… Она больше не интересовалась мнением ученых мужей, а полагалась на собственные знания…

– Тебе все мамины платья впору? – спросила Джоанна.

– Наверное. У меня ее рост, да и фигурой я в нее.