— Сосиски, говорите? Это здорово! — сказала она.

Пусть это будет благотворительность. Мэдди знала также, что, будь она даже богатой, жена викария все равно накормила бы ребятишек. Не имея своих детей, она по-матерински заботилась о чужих. К тому же Мэдди не чувствовала себя неблагодарной, а просто испытывала неудобство оттого, что, получая, она могла так мало дать в ответ.

— Ну, если вы сыты, то я хочу, чтобы вы сбегалйк викарию и попросили его послать за доктором. Нет, Джон, самим вам идти слишком далеко. Пока вы туда доберетесь, стемнеет. Просто скажите викарию, и он пошлет кого-нибудь съездить за доктором на двуколке.

— Дженкинса, — подсказал Генри. — Он пошлет Дженкинса.

— Да. Отдайте викарию эту записку, чтобы передать ее доктору, а сами сразу же возвращайтесь домой.

Джон чуть помедлил.

— Можно взять еще яблоко для лошади? Одно из самых старых и сморщенных?

— Ладно, — разрешила Мэдди. — Но только одно.

Старые, сморщенные яблоки были нужны ей для пирожков.

— Я тоже хочу пойти, — заявил Генри, с надеждой взглянув на нее. — Ты всегда говоришь, что две головы лучше, чем одна.

Мэдди усмехнулась и взъерошила ему волосы.

— Ладно, иди. Только потом приходите прямо домой.

В тот вечер она рано уложила детей спать. Они были настолько возбуждены появлением незнакомца, что только так она могла удержать их от проверки каждые три минуты, как он себя чувствует. Они ходили по дому на цыпочках и разговаривали хриплым громким шепотом, но она не удивилась бы, если бы кто-нибудь из них не попытался незаметно разбудить его.

Приезжал доктор, осмотрел рану на голове незнакомца и заявил, что она отлично обработана. Он припудрил рану каким-то порошком и не возражал против использования меда в качестве заживляющего средства.

— Медом пользовались многие поколения, — сказал он. — Что же касается лодыжки, которая распухла, то я не могу сказать, перелом ли там или растяжение. Пусть она остается перевязанной. Когда он очнется, мы узнаем больше.