Но, знай она, какой невидимый вредитель подтачивает дорогостоящее тело их семьи, сочла бы древесного жучка безобидным домашним животным…

Ему не хотелось идти домой, не хотелось, чтобы жена видела его глаза, точимые мукой по певичке Натали, неразделенной страстью к ней и неприязненным равнодушием к браку, к массивной антикварной мебели, к незыблемому уюту, который вот-вот загорится синим пламенем, едва лишь его губы дорвутся до пожара ее рыжих волос…

Он знал: это непременно случится. И не знал, уцелеет ли хоть что-то в этом огне.

— Ладно, — сказал он себе. — Будет видно…

«Это — не смерть, это — лишь вечер».

Расплющив в пепельнице горькую сигарету, он нехотя вышел из машины и упал на асфальт, нелепо дернув головой, сбитый с ног беззвучным подзатыльником пули.

Могилева открыла глаза.

Кошмар продолжался. Она лежала в узкой комнате с серо-белыми стенами. Все тело ныло, как после удара. Наташа боязливо дотронулась рукой до щеки, затем начала лихорадочно ощупывать голову, с каждой секундой приходя все в больший ужас. Половина лица была замотана бинтом.

«Я в больнице?» — поняла она, абсолютно не понимая, каким образом она могла очутиться здесь.

Преодолевая головокружение, она села на непривычно высокой больничной кровати. Ноги не доставали до пола. Левая рука тоже была забинтована. На ней был ее синий махровый халат, который всегда висел за дверью в ванной.

В вытянутой прямоугольником палате-коробке находилась только она одна — певица Наталья Могилева, кровать, на которой она сидела, стул рядом с ней и беспробудная ночь за окном. Ее охватила паника. Увидев ярко-красную кнопку на стене, она поспешно надавила на звонок — кнопка провалилась в пустоту. Выждав для верности какое-то время, певица решительно спрыгнула вниз. Возле одной из металлических, оканчивающихся колесиками, ножек кровати стояли ее тапочки. За громадой кровати отыскался рукомойник и маленькое зеркало над ним. В зеркале она отыскала свое лицо — незнакомое, пугающее, изуродованное бинтами и пластырями.