Умер?

Полный жизни, страстный, сумасшедший Чад Мандельсон сгорел, как свеча?

Энджел так резко встряхнула головой, что густые темные волосы хлестнули ее по шее.

— Нет, — прошептала она, потрясенная и изумленная. — Этого не может быть.

— Мне очень жаль, Энджел, — повторил Роури. Какой-то частью сознания, которая еще жила, несмотря на страшное известие, она удивленно отметила, что Роури Мандельсон говорит с ней с неожиданной симпатией. С пей, бывшей женой Чада, брак которого Роури никогда не одобрял… И к тому же брошенной женой.

Энджел еще раз резко встряхнула головой, словно пытаясь отогнать это наваждение, которое душило ее, как тяжелое влажное одеяло, отчего темнело в глазах и наворачивались слезы. Конечно, она должна найти теплые слова для него. Единственного брата Чада. Его последнего оставшегося в живых родственника. Как во сне, она заставила себя произнести традиционное:

— Мне тоже очень жаль, Роури.

— Да. — Это прозвучало так, словно он не верил в искренность ее сочувствия.

Энджел помолчала, принуждая себя задать обязательный следующий вопрос:

— И когда… похороны?

Снова молчание.

— Я сейчас с похорон, — ответил Роури, казалось, с трудом выдавливая из себя слова. — Похороны были сегодня утром.

— Утром? — Ее голос начал срываться на крик, она плохо понимала, что говорил Роури.

— Да.

Значит, она даже не может помолиться за упокой его души. Не может сказать последнее «прости» своему мужу. А вдруг похороны помогли бы ей навсегда порвать те узы, которые так мучили ее после того, что произошло между ними?

— И вы не сочли нужным сообщить мне?

— Если честно, я не думал, что ты захочешь прийти, Энджел.

— Разве не я должна была это решать? — воскликнула она. — Ты не мог хотя бы спросить меня?

— Да, мог. — Когда он медленно отвечал на ее обвинения, казалось, что его голос доносится откуда-то издалека. — Конечно, мог, Энджел. И ты права, мне следовало известить тебя. Но я подумал, что для тебя это будет слишком… тяжело. После всего произошедшего между вами…