Очередная несуразица бросилась в глаза. Индикатор расстояний показывал миллион километров. С большой погрешностью, но всего лишь миллион! Звезда вспыхнула, можно сказать, в соседней комнате! Бред...

– Я тоже сначала так подумал, – сказал Мирон. – Это, видишь ли, Игорь, черная дыра.

Спокойно сказал, так что Дроздов сразу поверил, хотя и приучен был к тому, что экзотичнее черных дыр нет ничего во вселенной и до ближайшей из них – в созвездии Лебедя – тысячи световых лет. Они невидимы, к ним нельзя приближаться, и что они могут расплавить, если единственное их оружие – огромное поле тяжести?

– Черная дыра, – повторил Мирон, – но не такая, какие возникают после гибели звезд. Судя по ее массе, это осколок Большого взрыва...

Десять миллиардов лет назад – это Дроздов знал и сам – возникла, взорвалась из кокона наша вселенная. Но не вся материя вышла в мир, часть ее так и осталась пребывать в невидимом состоянии, в состоянии таких вот черных дыр, масса каждой из них не больше массы приличного астероида. Такая черная дыра получится, если сжать Цереру или Палладу до размеров молекулы. Сколько их – осколков Большого взрыва – носится по Галактике? "Не больше одной-двух, – говорили скептики, – а может, их и вовсе нет в природе". "Сотни миллиардов", – говорили оптимисты, и похоже, что они оказались правы.

"Никогда, – подумал Дроздов, – никогда люди не полетят к звездам, потому что носятся по Галактике во всех направлениях невидимые пули, и что может сделать с ними метеорная защита? Ничего... Только вышли за пределы системы – и первое предупреждение. И значит, выходить в большой космос – все равно что идти в бой, под обстрел, под свист пуль, рванув на груди рубаху..."

Дроздов даже ощутил мгновенное и нелепое удовлетворение оттого, что он, вероятно, последний космонавт, побывавший за границами Системы: в том, впрочем, случае, если он сумеет предупредить, сумеет вернуться. Вслед за этой мыслью возникло спасительное сомнение: как может черная дыра быть горячее недр Солнца?