За ночь маневр сближения вывел "Одиссея" на траекторию около черной дыры. Дроздов предложил назвать ее Антиноем, и Мирон согласился – ему было все равно.

– Мирон, – сказал Дроздов, вспомнив свои ночные размышления, – лет шесть назад я был на курсах... Узнал много интересного, в том числе и того, что мало связано с искусством пилотажа. Потом – экзамен. Выл такой тест. Или задача? Звездолет в поле тяжести черной дыры. Огромной, не чета Антиною... Корабль неуправляем. Нужно увести его в открытый космос. Как? Знания по физике черных дыр у меня невелики, а тогда были еще меньше. Задачу я не решил, мне потом сказали результат, и я забыл его прочно, с десятикратной надежностью. Я был уверен, что это мне ни к чему... Я и о самой задаче вспомнил только нынче ночью. Но ты-то, Мирон, астрофизик, ты просто обязан знать решение, поскольку оно существует. Оно есть, ты понимаешь? Думай, черт возьми! Ты знаешь, что такое жизнь?..

На стене в каюте Мирона появилась фотография Риты с детьми. Дроздов смотрел на улыбающееся лицо с мягкими ямочками на щеках и, странно, не ощущал ничего, кроме глухой тоски воспоминаний о далеком и прошедшем.

Мирон что-то выписывал из книгофильмов, считал, пересчитывал. Но чаще сидел перед экранами, закрыв глаза. Не очень-то у него получалось...

Истратив последние граммы топлива, Дроздов увел "Одиссея" от Антиноя назад к "Пенелопе". Каждое утро он надевал скафандр и отправлялся на станцию. Облазил ее от антенн до дюз, проследив путь Антиноя. Металл испарился, превратился в плазму, рассеялся облаком, и в корпусе возник канал вроде пулевого, он был как туннель, пересекавший все жизненно важные центры. Топливные емкости – основные и резервные – были скомканы, как бумажные кубики: это постарались приливные силы, которые на расстоянии нескольких метров от Антиноя растягивали и разрывали конструкции любой жесткости и прочности.