– Кто там сейчас главный?

Келвин нахмурил брови. Уж это-то Барри должен знать.

– Некто Джек Дивайн.

– Ах, он! Еще тот сочинитель.

– Я другого мнения. Во всяком случае, лучше ему таковым не быть.

Келвин Картер не уважал вольнодумцев и нонконформистов.

Лиза пыталась придать происходящему некий лоск. Она никогда не признала бы, что разочарована. Особенно после всего, чем пожертвовала.

Но из свиного уха шелковый кошелек не сошьешь. Дублин не Нью-Йорк, как ни крути. А «щедрые» подъемные легко подвести под должностную инструкцию и сократить. Что еще хуже, придется сдать служебный мобильный телефон. Сдать телефон! Все равно что ампутировать себе руку или ногу.

Коллег ее скорый отъезд особо не опечалил. От Лизы никогда никому не перепало и пары туфель «Патрик Кокс», даже девушкам с пятым размером ноги. А за щедрость на колкие и часто несправедливые личные замечания сотрудники прозвали ее стервозой. Тем не менее в последний рабочий день Лизы трудовой коллектив «Фамм» дружно собрался в конференц-зале на традиционный прощальный прием – кислое, как уксус, белое вино в пластиковых стаканчиках (его с успехом можно было бы использовать в качестве разбавителя для краски), поднос с художественно разложенными печеньем и орешками и так и не подтвержденный слух о сырокопченой колбасе, которую уже несут.

Когда все выпили по третьей и могли проявлять воодушевление почти искренне, раздалось шиканье, и Барри Холлингуорт сказал по бумажке речь, поблагодарив Лизу за все и пожелав ей дальнейших успехов. По общему убеждению, справился он отлично. Особенно учитывая, что правильно выговорил ее имя. Последний раз во время двадцатиминутного выступления по аналогичному поводу он пылко воздавал должное талантам и вкладу в общее дело некоей Хизер, тогда как Фиона, которую, собственно, и провожали, с обиженным видом стояла с ним рядом.

Затем Лизе торжественно вручили подарочный чек от «Маркс и Спенсер» с правом набрать на двадцать фунтов чего душе угодно, а также большую открытку с бегемотиком и подписью: «Как жаль, что ты уезжаешь».