— Со мной все в порядке. Чего не скажешь о Фоллене. Мне приходится дежурить возле него.

— У него что, больше никого нет?

— Да, никого.

— Что ж, это весьма добросердечно с твоей стороны. Желаю тебе хорошенько выспаться.

Спала Лиза как убитая. Утром, приняв душ и надев мягкое шерстяное платье, она до блеска расчесала волосы, подвела глаза и подкрасила губы, прежде чем отправиться в больницу.

Максима перевели в отдельную палату.

— Он, возможно, еще немного не в себе, — сказала сестра, провожая Лизу к нему. — Его подобрали с сильным переохлаждением, да и помят он был изрядно. Мы думали, что его выбросило из машины, однако полицейские сказали, что он скорее всего выбрался сам и лишь потом потерял сознание.

— А что с его руками?

— Сильно болят, а это хороший признак.

— Хороший?

— Омертвелая ткань теряет чувствительность. Все, что ему требуется теперь, это внимание и забота. И конечно, оптимизм. Если он обретет душевное равновесие, это поможет ему быстрее встать на ноги. В общем, постарайтесь приободрить его, но не слишком утомляйте.

Максим, свежевыбритый, в больничной пижаме, лежал на кровати, накрытый одеялом, из-под которого торчали забинтованные ступни. Глаза его были закрыты. Даже при тусклом освещении было видно, что щеки у него запали, а лицо мертвенно-бледное.

Лиза старалась двигаться бесшумно, но не успела она войти, как он открыл глаза и уставился на нее, не мигая. Она пересекла палату и положила на его тумбочку букетик цветов. Забинтованные руки Максима лежали поверх одеяла. Она села рядом с ним на стул и услышала едва различимый шепот:

— Разве… ты… меня не поцелуешь?

Лиза неловко наклонилась, коснулась его рта губами и резко выпрямилась.

— Спасибо… за цветы, — с трудом произнес он.

Теперь, когда он пришел в себя, ему было тяжело даже дышать. Лиза невольно вспомнила страшные синяки у него на груди.