В те минуты, когда Дженнифер Марч казалось, что она совсем одна, что в ее доме вновь царит отчаяние, когда до утра с его шумным детским весельем оставались долгие часы ночных кошмаров, перемежающиеся с бессонницей, Ной мог наблюдать за ней, ничем не выдавая себя. Так он делал, когда только переехал в этот дом, не зная ничего о свой соседке, кроме ее имени. Так же он поступал и теперь, когда она стала почти родной и необходимой для Сциллы и Роуди.

Он видел, как плавно она переходит из одной освещенной комнаты в другую. Прозрачные занавески ложились на нее вуалью целомудрия. Он мог долго любоваться наклоном ее головы, когда она склонялась над своим рукоделием или листала страницы любимой книги, как прилежно и неторопливо она моет посуду или выносит корзину с выстиранным бельем на задний дворик, а затем легким взмахом рук аккуратно развешивает его по веревкам, сокрытым пышными кронами садовых деревьев. Это действовало на Ноя умиротворяющее.

Незаметно для себя Ной не только полюбил наблюдать за Дженнифер, ему стало это просто необходимо в тот короткий промежуток времени, который он отводил для отдыха, когда укладывал своих детей спать.

Он не считал себя скверным подглядывающим типом, жадным до чужих тайн, поскольку все, что делала Дженнифер в ее уединении, было непорочно.

Но были и моменты неловкости, когда Ною казалось, что он покушается на сокровенность ее чувств. Тогда Ной отводил глаза. Это случалось несколько раз, когда он становился невольным свидетелем того, как Дженнифер укладывала спать его младшего сына.

Вот это действительно становилось таинством. Она относила малыша в комнату, нежно прижимая к груди, заботливо поддерживая головку ладонью. Она клала его в кроватку, устраивала на подушке, укрывала одеяльцем и легонько проводила ладонью по взъерошенной голове, затем ненадолго задерживала на Роуди свой взгляд, убеждаясь, что сон его крепок, и уходила.