Слова Брижитт о будущем ребенке оказались пророческими: ему не суждено было родиться. При мысли об этом слезы неудержимо текли по ее щекам. Передал ли кто-нибудь Фергюссону то, что она сказала, убегая в сторону конюшни? Ей было необходимо об этом знать.

Она снова представила себе его лицо, склоненное к ее изголовью. Ей так хотелось погладить его по щеке, но она не была способна даже на это: ее руки намертво сковывал гипс.

— Ты уже знаешь о ребенке? — ее голос доходил до нее словно сквозь толстый слой ваты и казался чужим.

— Конечно, милая, но тебе не стоит отчаиваться — у нас еще куча времени впереди для того, чтобы успеть обзавестись другими.

— Нет! Ну нет же! Я на всю жизнь останусь калекой!

Фергюссон склонился над нею и гладил ее лицо, не сводя с нее полного нежности взгляда.

— Ты сможешь ходить, — только не торопись.

— Скажи, они передали тебе, что именно я им кричала?

— Мало ли что можно выкрикнуть в гневе, а уж дядюшка Саундерс — большой мастер доводить до этого состояния!

— Фергюссон, ведь ты не считаешь, что я специально убила ребенка?

— Ты совершенно сумасшедшая! Что за глупости приходят тебе в голову?

Она прижалась щекой к его ладони.

— Милый мой, я не делала этого нарочно. Всему виной красный шарф, которым кто-то взмахнул прямо перед лошадиной мордой. Как ты думаешь, кто мог это сделать?

— Никто. Просто большой носовой платок зацепился за живую изгородь.

— Да нет же, нет, — он был привязан к палке, и кто-то размахивал ею! Я должна знать, кто это сделал!

Она говорила слишком громко и привлекла к себе внимание больничной сиделки, выразительно посмотревшей на Фергюссона и приблизившейся к Брижитт, чтобы сделать ей укол успокоительного.

Фергюссон поцеловал ее и направился к двери; Брижитт попыталась взглядом удержать его. Может быть, он даже рад, что она потеряла этого ребенка?