В то же время ей удавалось держать себя в руках. Она довольно спокойно встретила известие о том, что из больницы ее решено перевезти в фамильный особняк на Монпелье-Сквер.

— А ты сам хочешь этого? — спросила она Фергюссона.

— Лучше ничего не придумаешь! Ты должна находиться в Лондоне, чтобы продолжать курс лечения, и тебя вряд ли устроит перспектива и дальше оставаться в клинике. Дом на Монпелье-Сквер просто огромен, а его обитатели будут счастливы принять тебя. Дети и Присси прекрасно там себя чувствуют. К тому же, это ненадолго!

Тоскливый взгляд Брижитт вызывал у него жалость. Он улыбнулся ей с привычной нежностью; но она нуждалась в нежности совсем другого рода, ей так хотелось прочитать в его взгляде страстное волнение и, чувство равного к равному, ощутить прикосновение нетерпеливых губ к своим губам. Неужели это было потеряно навсегда?

— Доктор сказал, что твой паралич может исчезнуть со дня на день — он не органического, а нервного происхождения. Но тебе необходимо как следует отдохнуть, расслабиться, перестать изводить себя. Ты меня поняла?

Он перебирал ее волосы. Брижитт прошептала:

— Фергюссон?

— Да, моя милая?

— На меня все еще … приятно смотреть?

— Да не будь же ты такой идиоткой! Сейчас я принесу тебе зеркало!

Ей показалось, что она сильно похудела и побледнела. Огромные глаза занимали пол-лица, полукружья темных бровей оттеняли белизну кожи и бесцветность губ.

— Фергюссон, дай-ка мне быстренько мою губную помаду! Мог бы и сказать, на кого я стала похожа!

— Зачем тебе помада? Я все равно не позволю ей долго продержаться на твоих губах!

— Ради Бога, только не в присутствии сиделки!

Как странно было вновь улыбаться, чувствовать себя почти здоровой! Выписка из клиники станет, может быть, первым шагом к исцелению. Она решила во что бы то ни стало победить свою странную неподвижность и сделать это как можно скорее.