— И переехать меня.

— Ну, — она поморщилась, затем улыбнулась, — скорее, я хочу скакать рядом с вами.

Все это, разумеется, глупость, размышлял Алпин. Рябина, волшебные камни, особые травы и прочие фокусы его не спасут. Надежда, которой лучились ее прекрасные глаза, вызывала в нем и восхищение, и раздражение. Ему хотелось и упиваться этой сладостью, и раздавить ее с помощью холодной, жестокой правды. Софи сведет его с ума гораздо раньше, чем проклятие, когда оно наберет полную силу.

Но потом он спросил себя — а когда в последний раз хоть кто-нибудь в стенах Нохдаэда позволил себе надеяться? И разве было так, чтобы кто-нибудь изо всех сил старался ему помочь? На его памяти — никогда; таков был его ответ самому себе. Алпин не разделял ее надежд, но желание девушки помочь затронуло какие-то чувствительные струны в его душе. Он положил ладонь ей на затылок, перебирая в пальцах ее длинные мягкие волосы, и заставил нагнуться, чтобы коснуться губами ее губ. Ощущение ее стройного тела, ее аромат и даже глупые попытки помочь сломили его сопротивление, разбили вдребезги. Он должен ее поцеловать, сорвать с ее губ вкус сладкой невинности, драгоценной, но бесплодной надежды, ее желания.

Софи замерла, когда он пощекотал ее губами. Кровь вскипела, и она судорожно вздохнула. Поцелуй Алпина меж тем обретал силу и становился требовательным, и вот его язык завладел ее ртом. Дерзкое вторжение должно было бы напугать или рассердить Софи, но ничего подобного — оно ее воспламенило. Каждое движение языка поднимало в ней новую жаркую волну. Ей не было нужды чувствовать, как твердеет его тело. Она и так знала, что он ее хочет. Желание наполняло его поцелуй, придавало особый вкус его языку. Его желание разжигало ее собственное. Вспыхнувшая в ней страсть кружила голову, манила сладостью, которой ей не хотелось сопротивляться.