На повороте тропы она остановилась и в последний раз оглянулась на утес Па–о–Сьель. Вся боль и одиночество прошедших месяцев словно остались там, на обрыве, и с каждым шагом она все больше удалялась от них. Навсегда.

Она вдруг подумала, что теперь каждый раз, глядя на картину в гостиной, будет вспоминать не тонкое золотое колечко в огромной руке Теренса, а холодный ветер и пронзительную белизну нормандских скал.

Они возвращались молча, так же как и шли к холму.

Робин не хотелось разговаривать, она все еще находилась под впечатлением от встречи с парящей сосной. Ее не оставляла мысль, что дерево каким–то образом ответило на ее слова о безнадежности попытки взлететь и что в этом ответе звучала нотка сочувствия к ней…

Снова дает себя знать больное воображение, вздохнула Робин.

Люк, казалось, тоже был захвачен великолепием природы. Резкие морщины на его лице разгладились, выражение глаз сделалось задумчивым. Робин с удивлением отметила в нем эту перемену, но заговорить не решилась. Ей казалось, что она чувствует его желание побыть одному, и не только чувствует, но и разделяет его.

Когда они снова очутились в уютной кухне «Медвежьего угла», было уже больше одиннадцати утра. Прогулка закончилась, но чувство эйфории не покидало Робин. Сейчас ей хотелось быть в ладу со всем миром. Даже если это включает Люка Харрингтона.

— Вы снова делаете это! — резко сказал он, заглядывая ей в лицо.

— Делаю — что? — удивилась Робин, выныривая из своих грез.

— Загадочно улыбаетесь, — раздраженно пояснил Люк, наполняя чайник водой.

Робин сразу расхотелось улыбаться.

— Возвращаясь к сказанному вами вчера вечером… — начала она. — Моя мама говорила мне много разных вещей, в том числе, что никогда нельзя позволять мужчине узнать все твои мысли. Пусть он лучше теряется в догадках!

— Типично женское замечание, — проворчал Люк. — Надеюсь, вашей матери еще выпадет случай переменить свое мнение на сей счет.