За воротами садовники-японцы подстригали сочную изумрудно-зеленую траву на лужайке – готовили площадку для игры в гольф. Рабочие в синих комбинезонах с оранжевыми буквами на спине натягивали над маленьким двориком тент в желтую и белую полоску, а служитель бассейна убирал с небесно-голубой глади лепестки роз.
Ли Бэрон спокойно взирала сверху вниз на ужасно возбужденного – на грани истерики – декоратора по цветам.
– Дэвид, возьми себя в руки. Ничего страшного не случилось.
От отчаяния Дэвид Томас то и дело вспарывал чуткими, идеально наманикюренными пальцами жидкую белобрысую шевелюру. Сердце билось с частотой миллион ударов в час. Господи, чего бы он сейчас не отдал за таблетку валидола! Рухнула его карьера – неудержимо, как вода из сливного бачка устремляется в канализацию.
– Милая Ли, ты неисправимая оптимистка, – ответил он, показывая взглядом и пальцами на стол, где красовались, изумительно гармонируя с обстановкой, две дюжины хрустальных ваз. Пустых!.. – Должно быть, ты не расслышала. Я сказал, что в фургоне испортилась холодильная установка и все мои прекрасные «Стерлинг Силвер» погибли. Их нет. Капут. Финита! – Он безвольно рухнул в позолоченное кресло с высокой спинкой. – Что мне делать? Переехать в Бурбанк? Или, не приведи Господь, в Энсино?
Ли глянула на часы: у нее не было времени на театральные представления Дэвида Томаса. Джошуа Бэрон требовал совершенства во всем, и она старалась не подводить его.
В шестнадцать лет, всего через несколько дней после смерти матери, она впервые выступила в роли хозяйки на пышном приеме, устроенном главой кинокомпании «Бэрон».