В шесть лет я уже многое понимала и замечала. Ведь если ребенок живет в обстановке, где все так ненадежно, то зачастую становится более наблюдательным, чем его сверстники, выраставшие в нормальных условиях, потому что постоянно ждет — не случится ли вновь нечто такое, что изменит все его существование.

Видимо, то, что я находилась под одной крышей с отцом во время его безумия (он сразу покидал наш кров, как только приходил в себя) и никто не знал, что случится через минуту, сделало меня такой восприимчивой и впечатлительной. Попросту говоря, более нервной.

У нас, детей, влачащих жалкое существование в «Отеле», развилась склонность к злословию: мы ловили все сплетни и обрывки разговоров, пересказывали их друг другу, злорадствовали. Только кроткая Мари не участвовала в этом словесном блуде. Даже наиболее преданные слуги и те позволяли себе в нашем присутствии весьма вольные суждения о членах королевского семейства.

Я стала замечать, что имя моего дяди Луи Орлеанского произносится довольно часто рядом с именем матери.

Запомнились мне обрывки таких разговоров:

— Это же просто позор… срамота! Не могу понять, как бедный король терпит такое! Неужели не замечает, как она, как они?.. Или просто делает вид, что ничего не происходит?..

Я спросила у Мишель, о чем они толкуют. Сестра ответила покровительственным тоном:

— Ну, тебе еще рано об этом знать.

— Скажи, я пойму! — настаивала я.

— Ладно, — неожиданно легко согласилась она. — Дело в том, дядя Луи очень дружит с мамой. Даже слишком, понимаешь? Так здесь говорят. И, когда наш отец заболевает и его запирают тут, в «Отеле», наш дядя делается… как бы это сказать… королем.