Мишель глядела на меня с торжеством — как она хорошо все объяснила! — и я понимающе кивнула, хотя толком не уразумела, о чем она хотела сказать.

Но вскоре я узнала то, что при дворе уже хорошо известно всем: моя мать и герцог Орлеанский — любовники. Она предпочла дядю моему отцу, видимо, не только из-за его болезни, но, наверное, и потому, что герцог красивее, да и легче характером, что нельзя сказать о бедном короле, даже когда тот совершенно нормален.

Две женщины в те годы скрашивали мою жизнь. Одна из них — служанка по имени Гиймот, которую я узнала позднее, потому что она не сразу появилась в «Отеле». Приставили ее к малютке Шарлю, но она заботилась и обо всех нас. От этой веселой розовощекой девушки, казавшейся нам взрослой, хотя ей исполнилось только шестнадцать, так и веяло деревенским здоровьем, отличавшим ее от остальных служанок, жительниц города.

Я очень полюбила ее. Она согревала мои руки в своих, если я замерзала, а когда падала, целовала мои ссадины и кровоподтеки. От ее ласки сразу становилось легче и слезы моментально высыхали.

Теперь я понимаю: именно она окружила меня той материнской заботой, которой, я, как и все мои братья и сестры, была напрочь лишена.

Когда у отца наступало улучшение и он становился спокойней, лекарь Харслей извещал нашу мать об этом. Значит, она уже через пару дней могла повидать короля и отвезти его во дворец.

И тут в «Отеле» начиналась очередная суматоха: готовились к появлению знатных посетителей. Наставница собирала нас в зале, где мы и должны были ожидать их прибытия.

В один из своих приездов мать пожелала нас видеть.

Наверняка я не узнала бы ее, встретив где-нибудь в другом месте, — так давно она не навещала нас. Все мы тогда нервничали. Плохо зная мать, мы и относились к ней по-разному. Старший брат Луи ее уже не любил. Он не прощал ей, что она заперла нас в этом «Отеле». Он хотел жить в Лувре или в парижском пригороде Венсенне — там, где королевский двор.