Казимир уважительно кивнул.

– Я вижу, это бардзе дрогая

Пан Халецкий был выкован из стали. Слегка окислившейся, кое-где проржавевшей, в трех местах пробитой одной из тех специальных машинок, которые люди придумали для того, чтобы прострачивать друг друга свинцом. Если «модельки» придавали своим кукольным личикам желаемый вид с помощью помады, карандашей, пуховок и кисточек, то над лицом Казимира потрудились молотки с граверными резцами, рихтовочная киянка и чекан. Расплющенный нос, деформированные уши, разбитые и многократно зашитые надбровья, из-под которых настороженно выглядывали спрятавшиеся от ударов серые глаза, размазанные под носом губы, изрядно «покорбованный» подбородок... Когда на серьезной «стрелке» Млот молча гипнотизировал противника, у самых «конкретных» и «реальных» пацанов душа уходила в пятки, и они либо промахивались, либо «включали заднюю». И правильно делали.

– Ты внутрь загляни, – не успокаивался Альберт. Настоящее имя Ханыкова было Али, но он его не любил.

– Двенадцатый калибр, а ствол одиннадцатого – именно для стрельбы птиц. Такая сверловка делает дробовой сноп короче, его плотность возрастает, а процент попаданий увеличивается!

– Уговорил! Давай я попробую! – поднялся навстречу Миша Слезкин и ловко принял двустволку. – Только не надо примешивать сюда политику. Это не международные соревнования...

Он выстрелил десять раз и, хотя допустил пять промахов, но «модельки» аплодировали ему столь же бурно, как и чемпиону.

– Для непрофессионала вполне прилично, – кивнул Ханыков. – Что у тебя с французским гражданством?

Слезкин развел руками.

– Ничего не выходит. Я представил чистые документы, но проклятый Интерпол вспомнил, что десять лет назад меня объявляли в розыск! Ну и что, как объявляли? Все уже забыто и бурьяном поросло... А у тебя?

Плоское лицо Ханыкова недовольно скривилось.