- Ты порой бываешь таким настойчивым! - пожаловался герцог. - И особенно когда становишься сурово-добродетельным. Прошу, избавь меня от нотаций.

- Я не собираюсь читать тебе наставления. Скажу только, что ты не можешь сделать этого ребенка своим пажом.

- Только подумать! - протянул Джастин, задумчиво созерцая огонь.

- Во-первых, он благородного происхождения. Об этом свидетельствует его манера говорить, а также маленькие изящные руки и ноги. А во-вторых, его глаза светятся невинностью.

- Какая жалость!

- Да, будет очень жаль, если эта невинность исчезнет... из-за тебя, сказал Хью, и в его обычно мягком голосе прозвучала суровость.

- Ты всегда так любезен! - прожурчал герцог.

- Если тобой руководят добрые намерения...

- Хью! Дорогой мой, я думал, ты меня знаешь.

Тут Давенант улыбнулся.

- Джастин, ради нашей дружбы, ты не отдашь мне Леона и не поищешь другого пажа?

- Я не люблю разочаровывать тебя, Хью, и всегда, когда это в моих силах, стараюсь оправдывать твои ожидания. А потому я оставлю Леона у себя. И Невинность будет следовать за Злом - как видишь, я тебя предвосхитил, облаченная в строгий черный цвет.

- Но зачем он тебе понадобился? Хоть это объясни мне.

- У него тициановские волосы, - невозмутимо ответил Джастин. - А тициановские волосы всегда были одной... из моих... правящих страстей. Карие глаза на мгновение блеснули, и сразу же тяжелые веки полуопустились. Я уверен, ты согласишься со мной.

Хью встал, подошел к столу, налил себе бургундского и минуту-другую стоял, молча прихлебывая вино.

- Где ты был сегодня вечером? - спросил он наконец.

- Я, право, забыл. Если не ошибаюсь, сначала я отправился к де Туронну. Да, я вспомнил теперь. Я выиграл. Странно!

- Почему странно? - осведомился Хью. Джастин сощелкнул пылинку табака с широкого обшлага.