Пока я стояла и смотрела, двое выпрямились, и я увидела что это мужчина и женщина. Мужчина что-то рассматривал, наверно, бумажник, поднеся его чуть ли не к носу. Потом он пнул ногой лежавшего. Девушка что-то сердито ему сказала, и я услышала имя Анри. На секунду я подумала, что она с ним ссорится, но нет, она тоже ударила ногой лежавшего мужчину. Анри сплюнул, потом ударил его во второй раз, сильнее.

Мне ничего не оставалось, как подхватить юбки и бежать, пока они его не убили. Я ненавидела апашей. В наше время очень модно делать из них героев, но для меня они были не героями, а эгоистичными порочными мужчинами, жившими за счет женщин, да еще бившими их, если им не удавалось заработать денег на вино и табак.

Скажу честно, мне было страшно, но все-таки не очень страшно. Не то чтобы я была храброй, но я очень разозлилась. Отвратительная сцена задела какие-то струны в моей памяти, которые казались мне похороненными там навеки, и сердце у меня заколотилось так, что едва не выпрыгивало из груди. Выходя из «Раковины», я сняла туфли и сунула их в сумку, висевшую у меня на руке, а вместо них надела сабо. Деревяшки громко застучали о камни мостовой, и двое, перестав избивать лежавшего неподвижно мужчину, уставились на меня.

Я подумала, что они убегут, но они разглядели, что я одна, и мужчина, уперев руки в бока, расхохотался. Он еще раз пнул свою жертву и сказал:

– Тоже мне богатый иностранец! Без часов, без колец, с пятью франками в бумажнике... Тоже мне!

Я остановилась в двух шагах от апаша и, придерживая шляпку одной рукой, поглядела ему в лицо со всей ненавистью, на какую только была способна.

– Убирайтесь! Убирайтесь отсюда, грязные свиньи! Он повернулся ко мне худым, желтовато-бледным лицом и замахнулся, чтобы ударить меня по щеке, но я уже знала, как апаши обращаются со своими женщинами, поэтому заранее приготовила шестидюймовую шляпную булавку.