-- Да, -- сказал я. -- Километров восемьдесят отсюда, не больше.

-- Боже милостивый, зачем?

Он попал в самую точку. За тем же, за чем туда стремятся все остальные, -- за милостью Божией. Во всяком случае, так я полагал.

-- Я подумал, если я поживу там немного перед тем, как вернусь в Англию, -- сказал я, -- это даст мне мужество жить дальше.

Он внимательно смотрел на меня, потягивая коньяк.

-- Что вас тревожит? -- спросил он. -- Женщина?

-- Нет, -- сказал я.

-- Деньги?

-- Нет.

-- Попали в передрягу?

-- Нет.

-- У вас рак?

-- Нет.

Он пожал плечами.

-- Может быть, вы алкоголик, -- сказал он, -- или гомосексуалист? Или любите огорчения ради них самих? Плохи, должно быть, ваши дела, если вы хотите ехать к траппистам.

Я снова взглянул в зеркало поверх его головы. Сейчас впервые я заметил разницу между нами. Отличала нас не одежда -- его темный дорожный костюм и мой твидовый пиджак, -- а непринужденность, с которой он держался, -- ничего общего с моей скованностью. Я никогда так не смотрел, не говорил, не улыбался, как он.

-- Дела мои в порядке, -- сказал я, -- просто я как личность потерпел в жизни фиаско.

-- Как и все остальные, -- сказал он, -- вы, я, все эти люди здесь, в буфете. Все мы до одного потерпели фиаско. Секрет в том, чтобы осознать этот факт как можно раньше и примириться с ним. Тогда это больше не имеет значения.

-- Имеет, и еще какое, -- сказал я, -- и я не примирился.

Он прикончил коньяк и взглянул на стенные часы.

-- Вам вовсе не обязательно, -- заметил он, -- немедленно отправляться в монастырь. Перед добрыми монахами вечность, что им стоит подождать вас каких-то несколько часов. Давайте переберемся туда, где сможем пить с большим удобством, а может быть, и пообедаем; будучи семейным человеком, я не стремлюсь домой.