Елена запрокинула голову, закрыла глаза и стиснула зубы. Ей хотелось поцелуя. Но...

— У тебя разум ребенка, — с мукой в голосе сказал Стефан. — Я не имею права этим пользоваться.

Когда-то давно, еще в прежней жизни, они придумали язык жестов, который Елена не забыла. Она легонько дотронулась пальцами до шеи под подбородком, в том месте, где кожа нежнее всего. Один раз, второй, третий.

Это означало, что ей не по себе. Что у нее словно сдавило горло. Что она хочет...

Стефан застонал.

— Не могу...

Раз, два, три.

— Ты еще не стала такой, как раньше.

Раз, два, три.

— Любовь моя, послушай...

РАЗ! ДВА! ТРИ! Она посмотрела на него с мольбой. Если бы она умела говорить, то сказала бы вот что:

Пожалуйста, поверь мне, ну хоть немножко поверь, я не превратилась в идиотку. Услышь, прошу тебя, услышь то, что я не могу сказать.

— Тебе плохо. Тебе очень плохо, — грустно и удивленно перевел Стефан. — Если... если я... если я возьму всего чуть-чуть...

И пальцы Стефана стали холодными и уверенными. Он взял ее за подбородок, приподнял голову и повернул под нужным углом. И когда Елена почувствовала, как в нее вонзаются два острых зуба, то окончательно убедилась в том, что она — настоящая. Она больше не призрак.

Сомнения исчезли. Стефан любит ее, и только ее, а она может передать ему хоть что-то из того, что думает. Правда, сейчас ей хотелось передавать лишь отрывистые выкрики — не крики боли, нет. Выкрики, в которых сияли звезды, метались кометы, вспыхивали зарницы. И теперь уже Стефан не мог передать ей ни единого слова. Теперь онемел он.

Елена решила, что это справедливо. Была ночь, он обнял ее, и она была безумно счастлива.

1

Дамон Сальваторе расположился между землей и небом в ветвях дерева...