Губы Миледи дрогнули и вот они уже пели вместе в свете ярких ламп или софитов, на сцене, а может, на съемочной площадке — в мечте, в бреду, в единственной Игре, для которой она появилась на свет:
— Господа, господа! — хлопнул в ладоши Дон, — завершаем художественную часть. Сейчас клиент попрет, пора открывать, — он выключил телевизор и прокричал над самым ухом Миледи: — Эй, спящая красавица, тебе еще крем сбивать.
— «Мы грим устало стираем, сыграв свою роль. Но весь этот страх…и вся эта боль…!?» — шептала завороженная и лицо ее было бесконечно печально. Шеф тяжко вздохнул:
— Нет, Юр, я понимаю, Кашперовский какой-нибудь, это да. Но ведь актеришко поганый… И такой тяжелый случай — типичный гипноз.
— Очнись, Миледи! Кто бы от меня так млел. Обрати внимание: для тебя у ГАИшников увел — по спец заказу. В кабинете у самого начальника висела. Для моей девушки выклянчил за честные глаза и ящик пива в придачу, — Юрка с хрустом развернул под носом Миледи афишу. На алом глянце, искрящемся то ли звездами, то ли разрывными пулями, был изображен Кинг в обнимку с красноволосой красоткой. Крупным шрифтом шла надпись: «Кинг и Энн Тарлтон в мюзикле „Игра“». Огненная секси в крайне рискованном корсаже, грозившем выпустить на всеобщее обозрение поражающие воображение прелести, так и льнула к жадно глядящему на нее герою. Очнувшись, Миледи несколько секунд изучала афишу и не сдержала стон. Одно дело знать, что обнимает кумир не тебя, совсем другое — увидеть это поганое объятье, отпечатанное двухмиллионным тиражом.