М. де С.-А. – Конечно, я ничего не пожалею, чтобы совратить её, чтобы повергнуть в прах в ней все ложные принципы морали, какими только могли уже забить ей голову, я хочу в два урока сделать её такой же распутницей, как и я сама… такой же безбожницей… такой же злодейкой. Предупреди Долмансе, введи его в курс дела, как только он приедет, чтобы яд его безнравственности, наполнив это юное сердце вместе с тем, что впрысну в него я, сумели в одно мгновение с корнем вырвать все посевы добродетели, что могли там зародиться до нас.

Ш. – Невозможно было лучше выбрать человека, какой тебе нужен: неверье, безбожность, бесчеловечность, распутство текут с уст Долмансе, как в древние времена святой елей с уст знаменитого архиепископа Камбре; это самый великий соблазнитель, самый распутный и опасный человек… Ах! Милый друг, если только твоя ученица достойна учителя, можно поручиться – она не устоит.

М. де С.-А. – Конечно, долго ждать не придется, насколько я знаю её предрасположения…

Ш. – Однако, скажи, дорогая сестрица, ты не боишься родителей? А если девочка проболтается, вернувшись домой?

М. де С.-А. – Бояться нечего, отца я соблазнила… он мой. Нужно ли признаваться? Я отдалась ему ради того, чтобы он закрыл глаза; он и не подозревает о моих намерениях, однако никогда не решится вмешиваться… Он у меня в руках.

Ш. – Ты пользуешься ужасными средствами!

М. де С.-А. – Такие и нужны, они по крайней мере верны.

Ш. – А скажи-ка, прошу тебя, кто эта юная особа?

М. де С.-А. – Её зовут Евгения; она дочь некого Мистиваля, одного из самых богатых откупщиков столицы; ему около тридцати шести лет; матери не больше тридцати двух, а дочке – пятнадцать. Мистиваль так же распутен, как его жена – набожна. Что до Евгении, мой друг, я напрасно пыталась бы тебе её описать; она выше моих способностей рассказчицы; тебе достаточно быть уверенным, что ни ты, ни я, без сомнения, никогда не видели в целом свете подобной прелести.