Стараясь скрыть шок от внезапного появления Блейна и того, что он назвал ее сокращенным именем — так к ней обращался только он! — она наклонилась за ключами. Он сделал то же самое, и руки их встретились. Кэмрин резко отпрянула и выпрямилась так быстро, что он придержал ее за локоть. Эти слишком знакомые прикосновения, его руки, длинные теплые пальцы вызвали в ней бурю чувств.

— То и другое, — он пристально смотрел в ее лицо, как будто хотел найти в нем ответы на свои вопросы.

Взгляд его был таким же открытым и теплым, как раньше. У него всегда были красивые, честные, все понимающие глаза. Таким глазам невозможно не верить.

Глупо, но однажды она поверила.

— У меня все прекрасно.

Отменная, роскошная ложь. Разве она может сказать, что хотя бы что-нибудь прекрасно, если ее любовь, человек, который вдруг пропал, исчез из ее жизни без каких-либо объяснений, неожиданно легкой походкой вошел сюда, в ее кофейню, как раз в Валентинов день — в годовщину дня их первой встречи, того дня, когда она отдала ему свое сердце?

— Как ты здесь оказался? — спросила Кэмрин, снимая связку ключей и надевая ее то на один, то на другой палец.

— Пришел увидеть тебя.

Сердце ее куда-то резко провалилось. Он смотрел честным, открытым взглядом. Похоже, говорил правду.

Она не видела его шесть лет, но прекрасно помнила, как определять настроение Блейна по оттенку его глаз.

Индиго означал счастье — настоящее безоблачное счастье, то, которое продолжалось для них двоих двенадцать недель. Двенадцать волшебных, но слишком коротких недель.

Кобальт, кобальтовая синь — это честность. Невозможно было не поверить его словам: Кэмрин единственная для него женщина, они навсегда вместе, и он будет любить ее всю жизнь.

Мягкий болотно-дымчатый цвет безошибочно определял страсть — сводящую с ума, незабываемую, которая возможна лишь раз в жизни, ту, что им тогда довелось испытать.