Одри с трудом встала на ноги и, отряхивая юбку, смущенно отметила, что мокрая ткань облепила бедра. Она как могла стряхнула песчинки и выпрямилась.

— Вы правы, я… — Почувствовав, как спазмом свело горло, она откашлялась и сделала еще одну попытку: — Я и в самом деле слишком много плакала. Но теперь со мной все в порядке.

Теперь Одри не сомневалась: перед ней действительно Джон Олтман. В ее памяти он остался парнем с обольстительной улыбкой и масляным раздевающим взглядом. Нет, это она уже напридумывала позже — не могла двенадцатилетняя девочка мыслить такими категориями. Да, конечно, образ ловеласа создавался в ее воображении годами — в силу определенных обстоятельств.

Десять лет… Сколько времени прошло! Так что же я все-таки помню? Крутой изгиб бровей на красивом, даже породистом лице, стройную фигуру и исходящую от Джона ауру мужественности и в то же время чувственности? Да, все это не забылось. Джон словно сошел с рекламного плаката. Сейчас солнце било ему прямо в лицо, высветляя зеленые глаза, бронзовые скулы и густую шевелюру цвета воронова крыла.

Он совершенно не походил на развратника, этакого злодея-любовника. На самом деле Джон мил — хотя бы внешне — и действительно красив.

— Честное слово, я прекрасно себя чувствую, — продолжала бодриться Одри, но запнулась, смутившись направленного на нее пристального взгляда. — Вы правы, я вела себя глупо.

— Ничего подобного я не говорил, — мягко возразил Джон, даже не пытаясь встать с колен. — Разбитое сердце страдает — что же здесь глупого?

Она нахмурилась. Все-таки неприятно, когда тебя видят насквозь и кто-то становится свидетелем того, как боль разрывает твое сердце на мелкие кусочки. Одри отвернулась.

Солнце медленно поднималось к зениту, и под его лучами пейзаж менялся буквально на глазах, обретая яркие краски. Сияющая бирюзой рябь залива сливалась на горизонте с голубовато-золотистым небом. Изумрудные, кремовые и розовые ракушки, словно конфетти, усеивали пляж.