Дэнси ускорила шаг: темнело быстрее, чем она рассчитывала.

Фэйолан все время твердил, что, будь у него деньги, он бы купил землю по соседству с таверной и построил новую, побольше, с харчевней. Дэнси надеялась, что этого никогда не случится; дед мечтал выстроить над таверной второй этаж, для жилья, а это означало бы, что ни у нее, ни у бабушки не будет ни минуты покоя. Увы, девушка понимала, что безденежье – временная отсрочка: дед добьется своего.

Внезапно позади послышались шаги, и Дэнси в испуге обернулась, но, узнав по-мальчишечьи открытое, славное лицо Шина Дарэма, вздохнула с облегчением.

– Прости, Дэнси. Я не хотел тебя напугать. Просто проходил мимо вашего дома, и бабушка мне сказала, что ты ушла пораньше, чтобы зайти на кладбище. Я думал догнать тебя и пойти с тобой, но пономарь сказал, что я тебя прозевал и ты возвращаешься этой дорогой.

– Ну и хорошо! – Дэнси рассмеялась и протянула ему руку. – Я тебе рада. Ты был мне таким добрым другом последнее время.

– Ты же знаешь: если бы ты только позволила, – ответил юноша серьезно, – я с радостью стал бы для тебя больше, чем другом.

Дэнси это знала и меньше всего хотела огорчить его или попусту обнадежить.

– Нет, нет, только дружба, Шин, только дружба. И, кроме того, – добавила она, подмигнув и легонько сжав его руку, – дедушка шкуру спустит с нас обоих, если узнает, что мы вот так гуляем с тобой вдвоем.

Она сморщила носик, дразнясь, и Шин почувствовал, как забилось его сердце. Он считал, что Дэнси – самая красивая девушка на свете. Ему нравилось, как, вздрагивая, поднимаются уголки ее рта, когда она улыбается или только собирается улыбнуться, как задорно и кокетливо она задирает нос. С ней всегда было весело, она всегда шутила и смеялась, но Шин знал, что все это – маска. Хотя все считали ее озорной и шаловливой, в глубине души она была очень одинока и очень несчастлива, особенно после смерти матери.

– Я просто решил проводить тебя до таверны, чтобы никто тебя не обидел, – возразил он с наигранной бодростью. – Что в этом плохого?