Мьюэра виновато потупилась.

– Я помню, что было еще несколько писем, но дед их сжег. Мне не удалось их спасти. Идэйна попыталась написать Дули еще одно письмо, но оно как-то попало к деду, и он его уничтожил.

– Черт бы его побрал, – ругнулась Дэнси, дрожащими пальцами вскрывая второй конверт.

«Идэйна, любимая моя!

Двенадцать лет назад ты решила вычеркнуть меня из своей жизни, но я никогда не переставал любить тебя. Наверное, ты встретила другого. Ну что ж, я желаю тебе только счастья. Я молю Бога, чтобы жизнь твоя была полна радости, ты этого заслуживаешь!

Причина, побудившая меня снова написать тебе, заключается в том, что я сейчас нахожусь в гуще военных действий и в любую минуту могу быть убит. Если меня убьют, я хочу, чтобы Дэнси унаследовала все мое имущество. Это письмо, подписанное мною и заверенное священником, является документом, удостоверяющим ее право на наследование. Я знаю, что Дэнси будет любить мою землю так же, как и я. Скажи ей: это – как маргаритки, на все времена, навсегда. Как моя любовь к вам обеим. Она поймет.

Пожалуйста, позаботься о том, чтобы она получила это письмо. Я хочу, чтобы она знала, как много для меня значит. Воистину, ангелы в небе плясали от радости в день, когда она родилась.

Ты разбила мое сердце, Идэйна, но я никогда не думал о тебе плохо.

Навсегда любящий тебя,

твой Дули О'Нил».

С минуту Дэнси не могла выговорить ни слова, и только когда бабушка снова заторопила ее, поняла, что все это значило. Если дядя Дули прошел через войну и остался жив – а сколько она молилась, чтобы Господь его сохранил! – если только он жив, он примет ее с распростертыми объятиями. А если он убит, его дом станет ее домом.

Медленно, почти благоговейно, она свернула письмо, вложила его в конверт и спокойно сказала:

– Мне есть куда поехать, бабушка. Я еду к дяде Дули. Не знаю, как я туда доберусь, но все равно я еду. И ты поедешь вместе со мной. Как-нибудь доберемся.