Вот и сейчас она смотрела на женщину, разрушившую несколько судеб, и боль воспоминаний становилась все сильнее.

Иногда Эдди казалось, что, будь у нее доказательства, она бы открыла Карлину глаза на отношения между его женой и братом. И в то же время она должна была признать, что никогда не замечала, чтобы они делали что-нибудь такое. Но именно тот факт, что они не делали ничего предосудительного, убеждал ее – они без ума друг от друга. В церкви и на всяких сборищах они всегда держались на расстоянии, никогда друг на друга и не смотрели, словно боялись выдать себя взглядом или улыбкой. И уж если это не было прямым доказательством их вины, так Эдди просто не знала, какие еще нужны доказательства. Между ними не было даже нормальных родственных отношений, какие естественно было бы предположить между деверем и невесткой, и потом…

Внезапно глаза Идэйны открылись, тело напряглось, оцепенело, она запрокинула голову и издала громкий, протяжный вопль.

Эдди попятилась, отступила подальше, а женщины бросились к роженице, чтобы поддержать ее в таком положении, в то время как Клара, присев и держа полотенце наготове, торжествующе воскликнула:

– Выходит! Уж головку видно! Приготовьтесь!..

И младенец легко скользнул в ее подставленные руки.

– Мальчик! – воскликнул кто-то.

Никто не заметил охватившего Эдди злобного разочарования. Она надеялась, что это снова будет девчонка, пусть бы Карлин кусал себе локти, думая, что, женись он на Оливии, у него могли бы быть сыновья. И вот – сын!

Карлин услыхал. Его обветренное, обожженное солнцем лицо расплылось в непривычной улыбке. Ликуя, он хлопнул брата по плечу:

– Ты слышишь, Дули? Наконец-то у меня сын!

Да, Дули слышал. Дай Бог, чтоб Карлин не заметил, как сжались его кулаки, как заходили желваки на стиснутых челюстях, как застыло и похолодело все внутри. Сын! Идэйна родила сына – но чей он? Ах, как жег его этот вопрос!