Мэдди прочла в книге: «Мания опасная и разрушительная, стремление все крушить, вызванное чрезмерным увлечением религией».

В другом случае: «Неистовая эпилепсия, все время приходится обуздывать».

В третьем случае: «Деменция, непонятная речь, галлюцинации, недержание, атрофия чувств».

И даже с этими пациентами кузен Эдвардс разговаривал лично и повторял Мэдди преимущества правильного режима, хорошей пищи и дисциплины для восстановления самоконтроля и отвлечения больного ума от нездоровых мыслей.

Мэдди пыталась верить ему. Она старалась принять обыденный тон доктора и оптимистический юмор, но, честно говоря, ей очень хотелось уехать, лечь на свою кровать в Челси и плакать, вспоминая об этих несчастных. Мэдди думала о себе как о сильной, мужественной женщине, опытной сиделке, но то, что она увидела за день пребывания в Блайтдейл Холле, вынести казалось невозможным.

— А… мы бреемся, — Кузен Эдвардс, посмотрел сквозь решетку, заменявшую дверь в комнату, где содержались наиболее опасные пациенты. Он помедлил, прежде чем дотронуться до замка и, склонившись к Мэдди, прошептал: — Один из наиболее трагических случаев.

Мэдди поджала губы, мысленно желая, чтобы доктор Эдвардс ничего больше не говорил. Ей стало неприятно знакомиться с обитателями сумасшедшего дома.

— Добрый день, — доктор вошел в комнату. — Приветствую вас, сэр. Как поживаете?

Пациент ничего не ответил, а санитар сказал:

— Не такой уж плохой день, доктор. Не такой уж плохой.

Мэдди в конце концов заставила себя войти и поднять голову. Дородный санитар правил бритву на ремне. Коротко стриженный, он напоминал призового боксера. В нескольких футах от него, в светлых брюках и белой рубашке без рукавов, стоял мужчина и смотрел в окно, положив одну руку на спинку кровати.

— Друг мой, — Мэдди заставила себя произнести приветствие, стараясь говорить самым нормальным тоном.