— Благородный поступок, — заметила Джоанна. — Иного я от него и не ожидала. Бертран де Гурдон будет благословлять имя Ричарда до конца своих дней.

Беренгария ответила:

— Его уже нет. Убийцу простил Ричард, но не остальные. Вы помните Меркадье?

— Не тот ли военачальник, который командовал королевскими наемниками? Да, я помню, брат высоко ценил его, они были неразлучны.

— Он вне себя от горя и ярости. Скорбь его столь велика, что он ослушался приказа короля и повелел предать Гурдона самой страшной смерти, какую только можно придумать.

— Но Ричард помиловал Гурдона!

— Да, помиловал, так что на Ричарде вины нет. Но Бертрана де Гурдона все равно казнили: сначала выкололи глаза, а потом заживо содрали кожу.

— О Господи, — воскликнула Джоанна. — Придет ли конец этим жестокостям! — Она сложила руки на своем выпуклом животе и почувствовала, как ребенок шевелится внутри. — Ужасное предзнаменование. Господи, что станется с этим младенцем и со всеми нами?

Беренгария бросилась к подруге и взяла ее руки в свои.

— Не гневите бога, Джоанна. У вас есть сын, а под сердцем вы носите неоспоримое доказательство любви к вам вашего мужа.

Джоанне стало стыдно. Она принялась упрекать себя за эгоистичность. Жизнь подруги была настоящим кошмаром. Беренгария не имела детей, которые напоминали бы ей о мужниной любви, да и любви-то никогда не было.

* * *

Королева Альенора тоже находилась в Шалузе. Она поспешала туда, как только узнала, в каком состоянии ее любимый сын. Его смерть — величайший удар, какой только могла уготовить ей судьба. Матери было семьдесят семь, сыну — только сорок два. С самого детства он принимал сторону матери в ее ссорах с мужем. Ричард был смыслом ее жизни. Она любила его больше всех на свете, мужественно боролась за сохранение границ его королевства, пока сам он ходил в крестовый поход. И вот теперь, когда Ричард снова дома и впервые за много лет, кажется, прочно утвердился на троне, а она, наконец, удалилась на покой в аббатство Фонтевро, ее вдруг вызывают к постели умирающего сына!