Здоровой ногой Генрих отшвырнул скамеечку, попавшуюся ему на пути. На висках вздулись жилы. Сама мысль о темном лице его врага, с которого не сходила сардоническая усмешка, всякий раз приводила его в ярость.

— У него нет совести, — пробормотал Генрих. — А я... я — само воплощение совести. О Боже, ты ведь знаешь, какой я совестливый человек.

Король часто обращался к Богу, и обращался к нему как к равному, ибо, считая себя всегда правым, всегда поступающим по совести, был уверен, что Всевышний всегда одобряет его действия, — ведь он был послушен Его воле.

Две его жены умерли по его велению, они были молоды, и некоторые называют их мученицами. Конечно, никто не осмеливается сказать такое на людях... если, конечно, им не жаль собственного языка, ибо за такие слова можно тут же остаться без оного, а слушатели рискуют остаться без ушей. Генрих всегда подчеркивал (и Бог это тоже должен знать, ибо Генрих всегда объяснял ему мотивы своих поступков), что велел казнить своих жен с большой неохотой. Но сам он человек хороший, Божий человек, и его совесть не позволила бы ему обрести счастье в не освященном церковью союзе. Пусть лучше женщина умрет, чем король будет вынужден предаваться недозволенным радостям.

Бог понимал, что Генрих прав, поскольку смотрел па мир глазами короля. Генрих был в этом уверен. Время от времени ему снилась Анна Болейн, ее насмешливый взгляд и острый язычок, но Бог дал ему понять, что он поступил с ней мудро и справедливо. Разве Джейн Сеймур, на которой он женился после смерти Анны Болейн, не родила ему сына? Маленькому Эдуарду, слава Богу, исполнилось уже пять лет, он наследник Генриха, о котором король столько мечтал все эти годы — и в бесплодном браке с испанкой Катариной, и в бурном супружестве с Анной Болейн. И этого сына родила ему Джейн. Покорная маленькая Джейн. Он уже позабыл, как быстро она ему наскучила; ему нравилось говорить: