Уолтер лежал в постели и пытался, дав простор фантазии, отвлечься от гнетущей мысли, что завтра его увезут из дома. У мальчика действительно было очень живое воображение. Оседлав его, как белого жеребца — такого, как на картинке в гостиной, — он привольно носился по просторам времени и пространства. Для него и Инглсайд, и Лощина, и кленовая роща, и болото, и берег бухты были населены эльфами, дриадами, русалками и троллями. Черная гипсовая кошка, которая стояла на каминной полке в библиотеке, на самом деле была ведьмой. По ночам она оживала, разрасталась до огромных размеров и бродила по дому. Уолтер вздрогнул и натянул одеяло на голову. Он часто пугался собственных выдумок. Может быть, тетя Мария и не ошиблась, когда сказала, что он «чересчур уж нервный и чувствительный», хотя Сьюзен никогда не простит ей этих слов. С другой стороны, возможно, что была права тетя Китти Макгре-гор, которую считали «ясновидящей». Заглянув в дымчато-серые, прикрытые длинными ресницами глаза Уолтера, она сказала, что у него «душа старика в теле ребенка». Порой казалось, что его старая душа знала слишком много такого, с чем не мог справиться его детский ум.

Утром Уолтеру сказали, что папа отвезет его в Лоуб-ридж после обеда. Мальчик ничего на это не возразил, но за обедом у него вдруг в горле встал комок, и он поспешно опустил глаза, на которых выступили слезы. Однако от всевидящей тети Марии ему их скрыть не удалось.

— Уж не собираешься ли ты расплакаться, Уолтер? — спросила она таким тоном, будто для шестилетнего мальчика не может быть ничего позорнее, чем расплакаться. — До чего же я презираю детей, у которых глаза вечно на мокром месте. И почему ты не съел мясо?

— Я съел мясо, только жир оставил, — ответил Уолтер, моргая изо всех сил, чтобы загнать слезы назад, но все еще не осмеливаясь поднять глаза. — Я не люблю жир.