И засмеялся, как бы над своим невежеством.

Она совсем не обиделась, тоже весело улыбнулась.

‒ Думаю, что и у глубоких старух бывает… Это ведь не только с гормонами связано. Еще и с памятью. С воображением. С ними даже в большей степени… Не знаю, как у мужчин.

И, вздохнув, как бы не сразу решившись, добавила:

‒ А у меня, милый мой Витенька, и гормонов еще в избытке. Не по возрасту…

Он тут же вспомнил игрушки в ее секретере. Она, по-видимому, тоже об этом подумала, потому что сжала зубы и зажмурилась, как бывает в моменты жестокой внутренней неловкости. Видимо, жалеет теперь, что так получилось…

Сжала зубы и зажмурилась…

Он тут же вспомнил свое, вечно повторяющееся болезненное раскаяние… Вспомнил с жутким недоумением, глядя ей прямо под лобок, туда, где располагается это отверстие… Он ведь там уже был! Каким образом ему удалось это совершенно забыть? Ведь даже голос далекого предка только что звучал, в точности как тогда…

Он мгновенно опустился, плечи обмякли и съежились, глаза сами собой закрылись от приступа ошеломительного стыда…

Она мгновенно отреагировала, поднялась в постели, прижалась к нему, стала гладить по голове, как ребенка.

‒ Ну что ты, миленький… Ну не надо, пожалуйста… Ты же сам чувствуешь, как ей сейчас… Ты же все понимаешь… Ничего плохого в этом нет… Она любит только тебя и никого больше… И всегда будет любить. Это совсем другое, совсем другое, понимаешь? Только чтобы убедиться, что лучше тебя нет и быть не может. Ну давай я сниму трусы, ладно? А ты смотри, сколько хочешь. Увидишь, я почти такая же…

Она ничего не поняла. Она и говорила с ним, как с ребенком.

‒ Давай. Смотри, здесь все, как у Ирины, ‒ она уже слегка отстранила его, чтобы он не мешал, освободила ноги и стала быстро снимать штанишки, пока не отбросила их на пол, ‒ все так же, как у нее, посмотри.

И легла, разложив ноги по обе стороны от него, все еще полусидящего на согнутых коленях.