Затем, то ли ей стало вдруг неловко от бесстыдства, то ли она уловила в его взгляде что-то еще, ее настораживающее, снова приподнялась, снова обняла, одной рукой, левой, а правой взяла за подбородок, как школьника, повернула лицом к себе.

‒ Ну посмотри на меня, в глаза посмотри, разве я тебя когда-нибудь обманывала?

‒ Нет… ‒ как школьник он и ответил.

‒ Значит, веришь ей?

‒ Да.

Она еще несколько секунд смотрела в его глаза, пока он не отвел от нее взгляда, затем мягко поцеловала закрытые губы. Снова опустилась на постель, закрыла глаза руками и прошептала чуть слышно:

‒ Господи, прости меня…

И застыла так.

‒ Я… ‒ нерешительно начал мямлить он, ‒ посмотрю Вас… как Ирку… можно?

‒ Да.

Подушку она из-под головы отбросила еще раньше, и он взял и, сам не понимая что делает, просунул ее под послушно приподнявшиеся ягодицы до самой спины так, что ее промежность выпятилась и как бы нависла высоко над простыней. Лег между ее ног лицом к лону, так близко, что мог различать кожные поры.

‒ Отто Вейнингер*** считал половые органы безобразными… Как он мог такое говорить?

‒ Он был мальчишкой, ‒ улыбнулась она. ‒ Очень умным, но мальчишкой… Да и не только он так думал. Большинство так думает…

Мальчишкой. А он-то кто? Сильно взрослый? Как дите малое, уставился и любуется. Будто в первый раз видит…

Но стыдно ему почему-то не стало. Наоборот, как-то легко и просто на душе. Будто и вправду перед ним его Иринка… Никаких сомнений, никакого смущения.

‒ Она сейчас тоже так же лежит.

Он сказал это совсем спокойно, хотя представил себе так ярко, будто увидел воочию. Она почувствовала его спокойствие и не растревожилась, как раньше. Промолчала. Только будто судорога под лоном прошла…

Он погладил его ладонью. Светлые, пепельного цвета волосинки почти не кучерявились, как у Ирины, а расходились изогнутым веером от центра в стороны. Они были короткими, пушистыми и совсем не жесткими, будто она умывала их специальным шампунем.