Цветы были восхитительны, речь, которую он произнес, блистала остроумием, но Гермия не сказала ему ни слова. Слишком велико было потрясение, слишком страшно было сознавать, что она могла потерять его навсегда.

После церемонии молодые сразу же отправились во Флориду. Предвкушение медового месяца для Гермии было безнадежно отравлено высказыванием матери: «Кажется, ты повторишь мою судьбу…» Как ни пытался Констанс поднять настроение своей благоверной, ему это не удалось. И в самолете, и в отеле, где их разместили в роскошном номере с огромной кроватью «для новобрачных», она не вымолвила ни слова.

Констанс осыпал любимую извинениями и нежными словами в течение четырех часов. В отеле поток слов иссяк одновременно с его терпением.

— Послушай, Гермия, — раздраженно произнес он, — может быть, ты снизойдешь до меня и выдавишь из себя хоть слово?

Гермия вынырнула из-за крышки чемодана и, что есть сил, захлопнула ее. Но этот ответ показался Констансу не слишком впечатляющим:

— Гермия, я, кажется, просил ответить мне словами, а не звуками.

— Ты считаешь себя вправе иронизировать? — возмущенно спросила Гермия. — Если мне не изменяет память, то это я, а не ты, проторчала около церкви битый час в ожидании твоего благословенного приезда! — Она так долго сдерживалась, что была рада наконец дать волю своим эмоциям. — Ты даже не можешь себе представить тот страх, то унижение, которое я переживала минуту за минутой до твоего появления. Этот час казался мне бесконечным, Констанс! И если ты считаешь, что принесенные тобой цветочки искупили твою вину, то сильно ошибаешься!

Цветочки?! — вспыхнул Констанс. — Между прочим, за этими «цветочками» мне пришлось ехать в другой штат. Это редкий вид… — Он запнулся и зло посмотрел на Гермию. — Впрочем, какая разница. Это ведь всего лишь «цветочки»…

— Ты прав, мне нет до них никакого дела. И слово «пришлось» здесь неуместно. Ты хотел поехать за ними. И поехал. А что буду думать и чувствовать я, тебя абсолютно не интересовало!