— Вы, Ира, нам не верьте! Слезу вышибать горазды! Вот и я всегда говорю, что у меня другого пути не было. Пацаны, у кого папки нормальные были и мамаши не выпивали, со мной не водились — интересы у них другие! Секции, там, разные. Футбол, легкая атлетика, чего там еще, не помню. А мне футбол этот по барабану был. Я с другими такими же, из двора, за забором стройки курил, девкам вслед свистел. И все мои интересы! Ну, анекдоты пошлые, ну, портвейн лет с четырнадцати! Потом картишки на бабки. А мне всегда везло в карты. Я выигрывал. Некоторые думали, что я мухлюю, только я не мухлевал. С одним кентом мы подрались за это. Я ему нос сломал, а его мамаша меня в колонию упекла. Но там недолго я был. Всего десять месяцев, а зато друганами обзавелся — закачаешься! Из колонии вышел — уже во дворе себя паханом ставил! Кру-утой был! — Виталий улыбнулся своим воспоминаниям и продолжил: — Эти-то друганы и научили меня, как от мамаши не зависеть и рубли не клянчить. Сначала на стреме стоял, а уже потом — стали меня внутрь пускать. Только на девятой краже взяли.

— Гордитесь ловкостью? — полюбопытствовала ехидно Ира.

— Горжусь в жизни только одним, — серьезно ответил Виталий. — Тем, что ума хватило завязать!

— И как же это случилось? — Ира спрашивала вполне сочувственно, но с долей отчуждения. Нечто подобное она и предполагала, среда, из которой Виталий вышел, была ей отчасти знакома — и в ее классах учились такие ребята. Для Иры это был чужой мир, мир за стеклом, вызывающий, честно говоря, брезгливость. Но показать это собеседнику она не могла — из деликатности, из сострадания. Просто потому, что человек ей доверился.

— Да как? Подумал я: вот откинусь, выйду, что дальше-то? Опять за старое? Потом — опять в тюрьму? Я видел там таких, они по десять ходок сделали. Старые хрычи, кому нужны? Кто их ждет на воле? А мать уже померла к тому времени и хату свою пропила. Мне вообще идти было некуда! Эта вот квартира мне от деда досталась. От деда жены.