Потом умерла Насима. Ей было всего шесть лет, и она отравилась чем-то, еды в те страшные дни не были, и питались чем попало, кто-то и мертвечиной. Она металась целый день в бреду, а к вечеру умерла и не было врачей, чтобы помочь ей, потому что врачи были или жидами или русскими, и кто не успел убежать от кошмара — тех вырезали. Тем же самым заболел и Беркант, он бы, наверное, умер — но пришли русские, и военный врач вылечил его. Гулистан похоронила свою дочь, а потом — пошла в лагерь беженцев.

Так они и пережили зиму — страшную, несытую, зиму. Сложно было всем — но она видела, что сложно было и русским, но они пытались помогать им, как могли. Вот только Берканту было все равно…

Беркант вышел из своей отгороженной картоном клетушки, услышав, как мать затаскивает мешок. Молча стоял и смотрел на это, не пытаясь помочь, и в глазах его сверкала ненависть. Он теперь — всех ненавидел.

Мимо пробежал Джавад, уже с портфелем. Надо было спешить — русские машины заберут детей и доставят их в школу в Тегеране, здесь ничего не строили, потому что здесь — лагерь беженцев, и рано или поздно его снесут. Школа должна быть там, где живут люди. Живут — а не выживают…

— До свидания, мама…

Новая вспышка ненависти — Джавад полюбил говорить по-русски, он очень гордился тем, что у него получается хорошо. Беркант не мог ударить младшего брата, потому что погибший отец сказал заботиться о матери и о младших — но он ненавидел. Ненавидел не Джавада — а русских за то, что они учат Джавада своему языку. Он сказал, что убьет аль-Муалема, если тот еще раз к ним придет.

Гулистан прошла к столу, который достался к ним от переехавших соседей, отрезала от буханки хлеба кусок, протянула его Берканту.