Он ожесточенно почесался.

– Мне тоже ванну. И чистую одежду, – почесался снова. – И знаете, пожалуй, не стоит возиться с ее волосами…

Смотрительница вошла, когда он, чисто вымытый и благоухающий столичными духами, приканчивал отличный обед.

– Все сделала.

– Скоа ы эт?

– Простите?

Патэ одолел огромный кус мяса:

– Сколько ей лет?

– Десять.

«Невеликий из тебя знаток детей, патэ, – подумал Киош. – Десять. Многовато, однако. Ладно, Дораж тоже поздно начинал, и полюбуйтесь-ка, что из него вышло?»

– Как зовут?

Смотрительница улыбнулась странно:

– Она сказала, что ее зовут Дикарка.

Патэ Киош пришел в восторг.

– Покажите эту Дикарку.

В просторной белой тунике и белых же штанах, босая, перед ним предстала Дикарка. Патэ ощутил сильный запах мыльного корня, за которым тонкий нежный аромат дурманики, снадобья, утишающего боль, был заметен только тренированному обонянию. Карие глаза были затуманены действием наркотика, девочка чуть пошатывалась, щурилась на светильники и то и дело порывалась потрогать начисто выбритую голову.

– Очаровательно, – оценил патэ. – Любой тролль разжалобится.

Дворец был выстроен на вершине рукотворного холма. Все здания Церкви служили двум целям – внушать благоговение подчиненным племенам и послам соседних стран, и по необходимости послужить военным укреплением. Дворец окружал ров, сухой, но в случае осады в него можно было впустить реку. Мосты поднимались, двери запирались каменными плитами, а то и железными балками. В вентиляционные отверстия и трубы не всякая кошка пролезла бы, кованые кружева оконных решеток только казались тонкими и хрупкими, в обязанности окномойщиков входила тщательная шлифовка зазубренных листьев и отточенных лепестков железных растений особыми составами…