Хейзел (с жаром). Я читала твою статью о Глирне Фосс… знаешь, ту, около трех месяцев тому назад… когда она приехала из Голливуда. Она действительно говорила тебе все это, Кей, или ты сама придумала?

Кей. Кое-что она говорила. Остальное я сама придумала.

Хейзел (с жаром). А говорила она что-нибудь о Лео Фробишере? Знаешь, о своем муже, они еще только что развелись тогда с ним?

Кей. Говорила, но я этого не напечатала.

Хейзел (снедаемая любопытством). Что она сказала?

Кей. Она сказала (подражает американскому говору весьма дурного пошиба): «Держу пари, что этот мой недоделанный отставной муженек-актеришка вывалится и из следующей лодочки». (Обыкновенным голосом, сухо.) Тебе она понравилась бы, Хейзел. Она очаровательная малютка.

Хейзел. Это звучит ужасно, но я полагаю, что нельзя судить о них по тому, как они говорят, употребляя все эти жаргонные словечки. И я знаю, Кей, что ты не считаешь себя особенно счастливой…

Кей. Как сказать… Порой, когда я вспоминаю, что приходится переносить женщинам, большинству женщин во всем мире, я не только думаю — я знаю, что я счастливица. Но обычно — обычно я чувствую себя совсем не в ладах со счастьем.

Хейзел. Вот об этом-то я и говорю — я уж знаю. Но все же счастлива встречаешься со всем этим народом, живешь в Лондоне и все такое. А я застряла в Ньюлингхеме, — как я ненавижу этот город, он становится все хуже и хуже. Правда, Алан? Хотя ты, наверно, не замечаешь.

Алан. По-моему, он все такой же… Может быть, мы становимся худее вот и все.

Хейзел (смотрит на него каким-то безразличным взглядом). Кто-то мне только на днях говорил, каким тебя считают чудаком, Алан. И ты на самом деле чудак, правда? Я хочу сказать, что ты как-то не беспокоишься обо всем, как большинство людей. Я часто думаю — счастлив ты или тебе просто скучно? Я вообще часто задумываюсь о людях… (Кей.) А ты тоже? Хотя, наверно, теперь, когда ты такая умная и писательница, и все такое, ты знаешь о них все.