Светлые волосы были аккуратно заведены за уши, маленький подбородок смотрелся чувственно, а серые глаза с грустью глядели на меня, пускающего на морозе белые облачка пара. Мне стало не по себе. Я принялся мяться, смущаться, топтаться на месте. Потом шумно вздохнул и пошел вдоль улицы, выводящей на проспект. Мне все время чудилось, что на следующем шаге я услышу рычание и дрожание троллейбуса, несущегося мне вслед и, наконец, меня обгоняющегося. По определению. По закону подлости. Но вслед мне катились одни маршрутки, на место в которых мне не хватало совсем малости.

Утром я позаимствовал у пожилой соседки, которая до сих пор думала, что я рисую натюрморты и портреты начальников цехов, немного денег. На сдачу. Свои "нюшки" я продавал на парапете, среди остальных недохудожников. Преподаватели Культурного возвращались через "парапет" домой, глядели на мои спрятанные под стекло и обрамленные в недорогой багет работы и качали головой: "На такой ширпотреб себя расходует". Я каждый раз удивлялся, где они отыскивают выдержку, чтобы не попереть меня с кафедры реставрации за непосещение. Наверное, из-за жалости. А может, лени. Ирка улетела с самого утра. Пришла молодая пара, на вид - не блеск; долго рассматривали, что-то тихо друг другу говорили; девушка улыбалась, парень хмурился. Я устал нагонять на лицо добродушное выражение и угрюмо пялился на новую копию бородатого мастера с полотна Валеджио, выставленную напротив. Мои работы выдерживали конкуренцию с этой масляной аляповатостью и изобилием разобнаженных на природе тел. Выполненные карандашом, редко сухой кистью, они привлекали внимание людей со вкусом. Или людей без вкуса, но любящих незрелую клубничку. - Мы возьмем это, - она сняла с небольшого картонного стэндика портрет Ирки в малиновой драпировке, которая у меня получилась пепельной, а парень вытащил из кармана солидный рулончик денег, перехваченный резинкой наподобие моего ватмана. - Сто? - Да, да, - я поднялся со своего раскладного стульчика и, мешая удивление с эйфорией, принял деньги.