Он посмотрел на меня.

- Их намного больше, чем в прошлый раз, верно?

- Ты убьешь себя, Ястреб.

Он пожал плечами.

- Я уже не могу определить, которые из них я нанес себе сам.

Он принялся их разглядывать.

- Прекрати! - излишне резко выпалил я. Это становилось все более невыносимым, и наконец я увидел, как он потянулся к нижней пуговице. Малыш, - сказал я, стараясь не выдать голосом отчаяния, - зачем ты это делаешь? - И в моем голосе ничего не прозвучало. Ничто так не приводит в отчаяние как бесстрастие.

Он пожал плечами, увидел, что я хочу не этого, и на миг зеленые глаза полыхнули гневом. Но этого я тоже не хотел. Поэтому он сказал:

- Слушай... допустим, ты прикасаешься к человеку, мягко, нежно возможно, даже с любовью. Так вот, мне кажется, что при этом в мозг поступает информация, которую что-то там истолковывает как удовольствие. Быть может, что-то в моей голове истолковывает информацию совершенно неправильно...

Я покачал головой.

- Ты Певец. Певцы, конечно, люди экстравагантные, но...

Теперь головой покачал он. Очень медленно, почти незаметно. И не сумел сдержать закипевший гнев. Скулы его закаменели и в глазах мелькнула мысль, ясная, как боль, мелькнула - и исчезла, так и не излившись в словах. И свидетельством муки вновь остались лишь шрамы, паутиной опутавшие худое тело.

- Застегнись, малыш. И прости, если я чего-нибудь не так сказал.

Его руки замерли, поднявшись к первой пуговице.

- Ты и вправду думаешь, что я мог сдать тебя копам?

- Застегнись.

Он застегнулся. Потом сказал:

- Уже ведь полночь! Эдна только сообщила мне Слово.

- Какое же?

- Агат.

Я кивнул.

Он застегнул воротник.

- О чем ты думаешь?

- О коровах.

- О коровах? - переспросил Ястреб. - При чем тут коровы?

- Ты был когда-нибудь на молочной ферме?