Я кивнул.

Да, Шекспир стал другим.

Он больше не удивлялся, не просил разъяснить, - он, как проклятый, писал...

Мне кажется, долгие годы постоянного переписывания сделали свое дело.

Теперь Шекспир сам считал себя творцом этих произведений, свыкся с этой мыслью и, пожалуй, ни за что бы не согласился заняться другой работой.

Переписывание превратилось для него в творчество, без которого он не мог прожить и дня.

Собственно, подобное и характерно для великих - жить, беспрестанно творя.

И не будем уточнять деталей...

Шекспир так спешил, что все собрание сочинений переписал досрочно, за тринадцать лет до своей смерти.

Эту дату я, увы, знал точно. И, по правде, такой прыти ну никак не ожидал...

Когда я вновь наведался к нему за ненужными теперь томами, авторучкой и чернилами, Шекспир сидел невероятно мрачный и подавленный.

- Я еще хочу писать! - тоскливо заявил он. - Я уже привык...

- Ничего не поделаешь, друг мой, - возразил я. - Лавочку пора закрывать. Это собрание - все, что вы написали за свою жизнь. Как вы можете написать что-то еще, если в собрании ничего больше нет? Канон, мой друг, сильнее нас.

- Это верно, - тягостно вздохнул Шекспир. - Жаль, конечно...

- Не унывайте, - я ободряюще похлопал его по плечу. - Вас теперь любят и уважают. Что еще нужно? Уйдите на покой и тихо доживайте свои дни. Вы и так многое сделали за эти годы. Вы сделали свое дело.

Он уныло покивал, еще раз сокрушенно вздохнул и протянул мне ручку с чернилами и пачку истрепанных, ветхих книг, туго перевязанных тонкой веревочкой.

- Заезжайте как-нибудь, - сказал он на прощанье. - Все-таки - столько лет мы работали вместе... Мне будет очень вас недоставать...

Лишь много позже я узнал, что Шекспир, несмотря на мой запрет, пописывал и дальше, сам писал, уже не имея под рукой готовых образцов.

Я кое-что читал - мой подопечный как-то раз не удержался и похвастал.